Где отбывают наказание бывшие сотрудники правоохранительных органов?

По ту сторону закона. Как отбывают наказание бывшие сотрудники правоохранительных органов

Сегодня мы решили затронуть очень интересную и даже местами весьма деликатную тему того, как же все-таки отбывают наказание в местах лишения свободы так называемые «бывшие». Под данным словом мы подразумеваем сотрудников полиции, ФСИН, ФСБ, судей, прокуратуры, СК, которые по тем или иным причинам были осуждены и отбывают наказание в местах лишения свободы.

Местом нашего пристального взгляда мы выбрали ФКУ ИК-11 ГУФСИН России по Нижегородской области, г. Бор. Редакции «Гулаг-Инфо» удалось, взять данные интервью у осужденных, как непосредственно отбывающих в ИК, так и у одного бывшего осужденного.

Имена интервьюируемых по соображениям безопасности изменены:

Расскажите об ИК, режим, основной контингент осужденных?

Максим К. — «Это специализированная колония строгого режима для отбывания наказания в виде лишения свободы бывшими сотрудниками правоохранительных органов и судьями.

Основная масса заключённых – это те, кто просто когда-то по призыву служил во внутренних войсках (ВВ), затем по количеству идут бывшие сотрудники МВД и полиции, и далее по убыванию – сотрудники ФСИН, сотрудники ФСБ, прокурорские, следователи СКР и судьи.

Также имеется достаточное количество заключённых, которые переведены в эту колонию с обычных «бытовых» лагерей по «оперативным соображениям», как в безопасное место (БМ). В основном это те, кто активно сотрудничал с администрацией и «операми» (стучал, доносил и др.), так называемый «негласный аппарат» (осведомители, агенты, конфиденциальные сотрудники и др.). Таким образом «кураторы» просто «прячут» этих негодяев от справедливого возмездия других заключённых, которых они «сдали».

ВВшники, это в основной своей массе спившиеся и деградировавшие люди, ведущие асоциальный образ жизни, который и послужил причиной их появления в колонии (ст.111, ст.105, ст.158, ст.161, ст.162 УК РФ).

У сотрудников МВД и полиции уровень образованности уже повыше и «заезжают» они в основном по ст.285, ст.286, ст.290 УК РФ. ОМОНовцы и СОБРовцы из-за своей специфической ограниченности и «физической подготовленности» – по ст.105, ст.111, ст.163 УК РФ.

ФСИНовцы осуждаются в основном по ст.228, ст.285, ст.286 и ст.290 УК РФ. У прокурорских, следователей СКР и судей исключительно ст.290 УК РФ.»

Сергей М.– «Более 80% находящихся в колонии осуждены в первый раз. Повторность совершения преступления данными осужденными очень мала.»

Отношение сотрудников?

Максим К. – «Сотрудники администрации в целом относятся к спецконтингенту хорошо, явно понимая, кем они были до этого и где сами сотрудники могут оказаться в случае чего.

Также они чувствуют, что большое количество заключенных превосходит их в образовательном уровне и опыте.

В силу воспитания и специфики прежней работы, основная масса заключённых люди интеллигентные и общаются с сотрудниками администрации уважительно, что вызывает в ответ такую же реакцию.

Колонией руководит грамотный и адекватный начальник, поэтому в целом нарушений закона не допускается.»

Сергей М.– «В колонии содержится несколько бывших сотрудников данного учреждения, эксначальник по БиОР Бобриков и инспектор от которых практически вся внутренняя политика и зависит (назначение, старшин промзоны, лагеря, старшин отряда…)»

Как сотрудники ФСИН относятся к своим бывшим коллегам?

Максим К. – «В целом хорошо и с уважением. В этой же колонии отбывали и отбывают наказание по настоящий момент непосредственно и сотрудники ИК-11.

Опыт заключённых — бывших сотрудников ФСИН, особенно оперативников, активно используется действующими сотрудниками колонии в своих служебных целях.»

К сотрудникам полиции?

Максим К. — Хорошо.

К сотрудникам прокуратуры, судов, СК, ФСБ?

Максим К. – «Этих заключённых явно недолюбливают в силу их подлой деятельности до осуждения, хотя открытой неприязни к ним не высказывают.»

Как устроен быт? Ремонт в помещениях, бытовое обслуживание и т.д.

Максим К. – «Бытовые условия в колонии хорошие и в основном это заслуга самих заключённых, которые делают всё возможное для их улучшения. Надо понимать, что в этой колонии люди просто живут, так как назначенные судами сроки достаточно большие, а порой и просто запредельны.

Ремонт в помещениях отрядов, штаба, КДС выполняется за счёт средств самих заключённых, а выделяемые из федерального бюджета средства и материалы, похоже, просто присваиваются.

Деньги на ремонт помещений отрядов и приобретение оборудования (унитазы, раковины, краны, мебель, стиральные машины и др.) в открытую периодически собирают так называемые «активисты» — это заключённые, которые, по сути, выполняют функции сотрудников администрации непосредственно в отрядах. Эти заключённые сотрудничают с администрацией, ведут всю организационную работу и обеспечивают ежедневную жизнедеятельность в отрядах.»

Сергей М. -«В отрядах колонии в основном проведен или проводится постоянно ремонт помещений за счет заключенных (отдельный повод поговорить) повод для сбора денег. В каждом отряде имеется комната для приема пищи, умывальник, туалет, душевая, имеются телевизоры, благоустроенность как правило зависит от «инициативы»актива отряда и возможности осужденных.»

О состоянии магазинов мы выяснили, есть еще что то? Например, наличие так называемой «квартплаты», сборы какие либо, расходы на улучшение жилищных условий и т.д.

Максим К. – «Да, есть общие ежемесячные сборы с «мужиков» на уборку помещений отрядов (три пачки сигарет с фильтром и пачка чая). Этими сигаретами и чаем активисты рассчитываются с теми заключёнными, которые непосредственно убирают помещения отряда.

При этом, согласно штатного расписания, в отрядах предусмотрены оплачиваемые (МРОТ) должности «дневального» и «старшего дневального». Именно эти заключённые, официально состоящие на должностях, и должны убирать помещения отрядов.

Вместе с тем, на этих должностях лишь формально числятся так называемые «старшины» (завхозы) и их помощники (активисты), которые и получают деньги, но при этом реально не убираются. Уборку помещений активисты организовывают исключительно за счёт всех остальных заключённых отряда.

Также в каждом отряде существуют «платные» спальные секции — это небольшие изолированные помещения, в которых, отдельно от основной массы заключённых отряда, проживают заключённые, способные ежемесячно платить активистам определённую плату (1000-2000 руб.). При этом, особо состоятельных «пряников» (вновь прибывших в первый раз после осуждения в колонию) активисты сразу «обрабатывают» и «разводят» на «вступительный взнос» за саму возможность «заехать» и проживать в платной секции (от 30 000 до 50 000 руб.).

Все эти собранные с заключённых деньги аккумулируются непосредственно у «старшины» (завхоза) отряда. Часть собранных денег он тратит на индивидуальное питание, часть на ремонт помещений и часть, по имеющейся устной информации, передаёт курирующему непосредственно его «оперу». «

Как обстоят дела с трудоустройством, какие виды работы существуют в колонии?

Максим К. – «В колонии имеется центр трудовой адаптации осуждённых (ЦТАо) в котором трудоустроено порядка 500-от заключённых из более чем 1200, находящихся в лагере.

В основном это те, у кого имеются установленные приговором и решениями судов иски и штрафы, а также те, кто просто не может бездельничать и не хочет находиться целыми днями в отряде с активистами.

Раньше в российских колониях были полноценные предприятия, имеющие статус юридического лица и своего директора.

Вместе с тем, в последующем, по всей видимости, чтобы лишить заключённых полноценной оплаты их труда, вместо предприятий были созданы ЦТАо, как подразделения в структуре самого учреждения.

В ИК-11 есть ряд производств (металлообработка, деревообработка, пищевое), но все они крайне не рентабельны из-за отсутствия современного оборудования и соответствующей квалификации у работников.

Сейчас уже крайне трудно найти квалифицированных рабочих среди заключённых, тем более среди бывших сотрудников правоохранительных органов.

Основная масса трудоустроенных заключённых задействована на сборке подарочных пакетов и индивидуальных рационов питания, работах, вообще не требующих какой-либо квалификации.

Колония совсем не вкладывает деньги в обновление оборудования, а лишь пытается привлекать к сотрудничеству тех заказчиков, которые согласны использовать для выпуска продукции на производственных площадях колонии исключительно своё оборудование.»

Работают ли осужденные?

Максим К. – «Да, реально работают порядка 300-от заключённых.»

Какая зарплата?

Максим К. – «Зарплата мизерная и позиционируется администрацией исключительно как сдельная. С учётом всех удержаний, «на руки» (на лицевой счёт) основной массе заключённых зачисляют по 200-300 руб.

Вместе с тем, выпускаемая заключёнными продукция реализуется заказчиками по вполне достойной цене.

Ряд заключённых после освобождения пытались в Борском городском суде взыскать с колонии не выплаченную за годы отсидки заработную плату (Галочкин С., Иванов Д. и др.), но, учитывая резонанс и корпоративную солидарность, суды и прокуратура открыто отстаивали незаконную позицию администрации ИК-11.»

Какие между друг другом взаимоотношения?

Максим К. – «Отношения между заключенными в основном ровные. Конфликты, конечно, время от времени происходят, но имеют, как правило, бытовой характер и быстро сходят на нет.»

Сергей М. – «Осуждённые между собой, как правило находятся в разных отношениях в большинстве своем в дружеских товарищеских по интересам, но в условиях замкнутого пространства бывает разное в том числе и потасовки с разными последствиями. Было несколько национальных потасовок при бывшем начальнике по БиОР Тараканове в частности между чеченцами и осетинами, которые в большей степени были и спровоцированы самой администрацией в желании наказать самостоятельных осужденных руками актива. Осужденные имеют формальное деление на актив, осужденные и отделенные.»

Существуют ли «касты»?

Есть и те, кто просто никак себя не позиционирует и живёт сам по себе.»

Сергей М.– «Актив это лица,состоящие на разных должностях в основном старшины и их помощники.

Отделённые- это осужденные как правило за какой-то поступок против устоев, понимания, или как правило осужденные за преступления по ст.ст.131,132. в отношении малолетних, несовершеннолетних.

Они выполняют, как правило, самые грязные работы, столы, столовые приборы для приема пищи в столовой у них отдельные, кровати у проходов»

Расскажите немного о будущем, какие планы на будущее после освобождения?

Максим К. – «С желанием на свободу выходят те, кто не утратил за время «отсидки» социальных связей. Ну, а те, кто потерял всё – порой просто боятся выходить за ворота. За долгие годы по ту сторону забора меняется многое и спокойные тюремные будни у этих людей резко сменяются борьбой за выживание.

Заключённые реально отдают себе отчёт в том, что в условиях свободы они никому кроме родственников уже не нужны. Здесь и трудности с трудоустройством, и проблемы со здоровьем, и неоправданная подозрительность со стороны «правоохранительных» органов.

Основная масса заключённых, адекватно воспринимающих реальную действительность, со временем адаптируются, находят работу и быстро встраиваются в общество. При этом, криминальный опыт помогает им своевременно распознать опасность и различные провокации, что позволяет больше не попадать в беду.

Лично я после освобождения намерен восстановить здоровье и продолжить свою трудовую деятельность в сфере юриспруденции.

Теперь у меня напрочь отсутствуют какие-либо иллюзии по поводу реального устройства и функционирования бессменно действующей два десятилетия власти в стране, я точно знаю, на что способны российские «правоохранительные» органы и что реально представляют из себя суды.

Узнал, что действительно представляют из себя адвокаты (мошенники), основная масса которых, пользуясь неграмотностью и горем людей тупо разводят их на огромные деньги, ничего реально не предпринимая для защиты заключённых.

Данное преимущество (знание) и приобретённый в заключении бесценный опыт позволят мне браться за разрешение сложных вопросов со знанием дела и юридической перспективы.

Также я намерен продолжить своё развитие в духовной сфере и расширить свои психические возможности (Гурджиев, Успенский, Верещагин и др.).

За время заключения многое «встало на место», сильно поменялись ценности и приоритеты. Деньги и вещи – уже совсем не самое важное.

Теперь хочется больше находиться с родными и близкими (жена, дети, родители), всячески компенсировать время своего отсутствия и нагнать упущенное за долгие годы.

Я не считаю годы заключения зря потраченным временем. Тюрьма многому учит, в первую очередь пониманию другого человека и поведению в обществе (контроль эмоций и сдерживание желаний). Причиной, по которой человек оказывается в тюрьме – является он сам, и это важно понимать.

Многие здесь пытаются обратиться к Богу, но делают это не искренне. Хотя в целом тюрьма идеальное место, чтобы абстрагироваться от всего наносного (фальшивые друзья, ложные желания и цели, др.), привести свои мысли в порядок и стать истинно верующим.

Вместе с тем, лично для меня является проблемой простить тех, кто активно «поспособствовал» мне оказаться на столь долгий срок в лагере.

Но всё это мелочи, когда все живы и здоровы! Непоправима только смерть, а с остальными трудностями справимся!»

Зоны для «бывших сотрудников» стоят особняком в условном каталоге мест лишения свободы. В них не действуют принятые в уголовной среде воровские понятия, что в некоторых моментах осложняет общение между людьми в условиях зоны.

Зеки, условно отнесенные к категории бывших сотрудников (БС), придерживаются лишь некоторых понятий (нельзя красть у заключенных — за это могут навечно «отделить», подробности см. ниже); всегда отвечать за сказанное; не интересоваться у других, за что они сидят; не пользоваться тем, что упало на пол в туалете (нужно поднять и демонстративно выкинуть); нельзя брать что-либо, касаться, общаться с т.н. «отделенными» — осужденными, занимающимися уборкой туалетов, а также садиться на их стулья и кровати. Как и везде, «отделенные» не могут принимать пищу за одним столом с другими осужденными. Кроме того, осужденного, которого за некоторые провинности (стукачество – донос администрации на таких же осужденных, после которого наступили негативные последствия, воровство у своих, интриги, то есть сталкивание групп заключенных путем доведения недостоверных данных и т.д.) обольют мочой, автоматически становится «отделенным».

В остальном все отношения выстраиваются между осужденными в рамках общепринятых норм общения.

Особенностью зон для БС является их т.н. окраска – красный цвет, т.е. колонии на 100 % контролируют представители администрации, в том числе посредством привлечения осужденных из числа активистов, т.е. лояльно настроенных зеков, сотрудничающих с руководством и рядовыми сотрудниками колонии. В других зонах эта категория называется «козлы» и не пользуется уважением, в отличие от колони для бывших сотрудников, где «козлы» единственные, кто имеет авторитет среди основной массы осужденных. «Козлы» — это дневальные отрядов (следят за дисциплиной и порядком в бараках, осуществляют провод осужденных по территории лагеря), завхозы отрядов – старшие дневальные (осужденные, которые обеспечивают нормальное функционирование группы зеков, проживающих в одном бараке, следят за соблюдением распорядка дня, дисциплины, пресекают и стараются не допускать конфликтных ситуаций между заключенными).

«Козлы» имеют ряд льгот по сравнению с обычными заключенными. Они практически на равных могут разговаривать с сотрудниками, на мелкие нарушения УИК с их стороны администрация закрывает глаза, разрешаются некоторые элементы гражданской одежды и т.д. Взамен сотрудники нередко руками «козлов» оказывают давление на осужденных путем силового воздействия, принуждая либо оказать финансовую помощь колонии, либо отказаться от обращений в ОНК и прокуратуру.

Очень важным аспектом является то, что оперативный отдел в БСных колониях располагает обширными возможностями по получению информации через разветвленную агентурную сеть, созданную из осужденных. Наличие подобных масштабов агентурного аппарата привело к поголовному стукачеству. Здесь нельзя ничего говорить даже людям, с которыми близко общаешься, поскольку они могут донести информацию до оперсостава ФСИН. Это может быть и информация по уголовному делу, например, по ранее неизвестным следствию эпизодам, которую могут использовать во вред осужденному.

Обычному осужденному следует строго следить за соблюдением распорядка дня (не пропускать походы в столовую, не выносить еду из столовой, не лежать на кровати после подъема и до отбоя, бриться и своевременно стричься, стирать робу, чистить обувь, не ходить самостоятельно при отсутствии пропуска по территории зоны, не брать и не передавать в присутствии сотрудников что-либо от других осужденных и не признавать потом факт передачи, не расстегивать воротник робы, не выходить на улицу без обуви и без головного убора, следить за своим внешним видом, не использовать жаргонных слов (барак, шконка и т.п.), всегда смотреть по сторонам и своевременно — громко и каждый раз — здороваться с проходящим мимо сотрудником, ни в коем случае не вступать в затяжной диалог с сотрудником или перепалку, пытаясь доказать свою правоту, даже при наличии явных противоправных с его стороны действий. Самая лучшая позиция – виноват, исправлюсь — тогда есть шанс, что сотрудник просто вынесет устное предупреждение. В противном случае будет акт о нарушении и помещение ШИЗО по любым обоснованием (не поздоровался, ругался матом) со всеми правовыми последствиями и невозможностью УДО. Одновременно осужденного отводят в специальное помещение возле дежурной части, где ставят на длительный срок на т.н. растяжку. Ноги ставятся максимально шире плеч, на некотором удалении от стены, упор головой в стену лицом вниз, упор принимается на поднятые вверх руки, костяшками к стене. Зачастую после такого стояния человека могут сразу без дисциплинарной комиссии водворить в ШИЗО – используя право дежурного. В ШИЗО, в свою очередь, сотрудник может избить заключенного, оформив при этом побои как результат нанесения себе членовредительства. После этого осужденного ставят в оперотделе на профучет как лицо, склонное к суициду (на личном деле и прикроватной бирке рисуется полоса, так же делается с карточками лиц, склонных к побегам и нападениям на сотрудников администрации). Заключенным с такой полосой запрещено работать в ночное время, их кровати располагают возле выхода у всех на виду и т.д.

Особое внимание в ряде БСных колоний уделяется вопросам организации телефонной связи с внешним миром. Важно не пытаться вновь прибывшему зеку пытаться заполучить сотовый телефон. Есть зоны, где наличие мобильного телефона — самое серьезное нарушение режима наравне с побегом. Только за попытку организовать процесс проноса в лагерь — или тем более за использование телефона — в зоне можно сразу же отправиться в ШИЗО и затем в СУС (барак со строгим условием содержания). Осужденному как злостному нарушителю порядка меняют режим наказания. При освобождении осужденного, раннее помещенного в СУС, он автоматически попадает под административный надзор с полным перечнем ограничений. Есть зоны, где администрация чуть более лояльна к вопросам мобильной связи (от режима ИК это не зависит). Поэтому перед началом каких-либо действий по поиску мобильного, надо обязательно установить отношение к сотовым у сотрудников.

В зонах, где строго запрещены телефоны, имеется вполне адекватная альтернатива- стационарные телефоны платной связи (IP). Минус этого вида связи – она односторонняя. Кроме того, телефоны размещены таким образом, чтобы дневальный, на 100 % сотрудничающий с операми, мог слышать, о чем говорят зеки. У дневального есть прямая связь по внутреннему телефону с дежурной частью и при получении значимой информации он сразу же позвонит сотрудникам. Например, осужденный говорит адвокату о каких-либо нарушениях в ИК и просит обратиться в прокуратуру, или осужденный жалуется в ОНК и просит его посетить.

Для ведения переговоров осужденный должен написать заявление, где указывается, с кем он будет говорить, номер телефона абонентов, город. Заявление пишется еженедельно. Соответственно, опера располагают сведениями о всех лицах, с которыми поддерживает отношения осужденный. Если осужденные пишут «левые» номера в заявлениях, опера периодически берут биллинговую информацию с этих телефонов, установленных в зоне, и при несоответствиях просто отключают связь.

Для ведения телефонных переговоров осужденному администрация выдает индивидуальные номера счетов оператора IP-телефонии. Данную информацию и используют при ведении вышеприведенного анализа.

Что касается организации питания, то здесь подход один: есть в лагере только баланду – потерять здоровье. Выход – получение с воли посылок и передач. Их число ограничено, однако можно их получать на людей, которым никто не шлет ничего — в обмен на вознаграждение (сигареты или деньги на счет телефона, продукты). Можно продукты покупать и в магазине ИК, однако, это очень дорого (цены здесь выше, чем на воле, в 2-3 раза). При этом ассортимент продуктов минимален, прискорбно и их качество. Вместе с тем, нередко магазин ИК — это единственный источник свежих овощей, фруктов, молочной продукции, мясных консервов и т.п.).

Целесообразно объединяться в небольшие группы по 2-3 человека для организации питания вне столовой (т.н. «семейки»). Плюсом является то, что когда заканчиваются продукты, полученные одним членом группы, посылку с едой получает другой, поэтому в «семейке» реже бывают сложности с питанием. Часто в группе есть осужденный, занимающийся приготовлением еды, что очень удобно с практической точки зрения. Перед тем как родственникам начать собирать посылки или передачи, следует ВНИМАТЕЛЬНО изучить список запрещенных продуктов. Кроме того, есть перечень продуктов, которые запрещены сезонно.

В любой колонии при организации передач следует иметь ввиду, что везде есть специальные люди, чей маленький бизнес строится именно на этом. Они передают передачи. Они знают все требования колонии, оптимальный перечень продуктов и вещей, которые наиболее необходимы. Им родственники перечисляют деньги, после чего формируется передача и заносится в зону. Не стоит сразу обращаться к первому попавшемуся поставщику. Нужно опросить давно сидящих зеков и установить, кто не задирает цены, не обвешивает, кладет все запрошенные наименования и т.д. И потом передать контакт такого человека родственникам.

Особняком в лагерной иерархии стоят больные. Это те осужденные, которые по медицинским показателям могут отбывать наказание в обычных колониях, а не в ЛИУ (лечебное исправительное учреждение). Осужденные из числа больных ВИЧ, скрытой формой туберкулеза, сахарным диабетом обеспечиваются питанием по т.н. норме «7б». Таким заключенным положено масло, яйца, молоко и творог. На этом отличия в их питании от остальных зеков заканчиваются.

Некоторые осужденные за денежное вознаграждение сотруднику поликлиники получают статус «ВИЧ» для того, чтобы получать дополнительный паёк. Все ВИЧ-инфицированные находятся на строгом учете в т.н. «нарядке», где осужденные, выполняющие обязанности сотрудников ИК, вносят эти сведения в компьютерную базу данных и в верхней части личной карточки делают надпись красной пастой – «ВИЧ».

ВИЧ-инфицированные содержатся вместе со всеми в жилых помещениях отрядов, пользуются той же многоразовой посудой в столовой, что и остальные. Об их статусе другим осужденным не известно.

Ряду заключенных врачом местной поликлиники дается разрешение не присутствовать на утренней и вечерней проверке. Аналогичные разрешения могут даваться заболевшим гриппом или ОРВИ, вместе с освобождением от работ. Однако остальные режимные мероприятия, предусмотренные УИК, обязаны посещать все категории заключенных. Наличие 1 группы инвалидности, отсутствие обеих ног, частичный паралич тела, не позволяющий самостоятельно передвигаться, не являются уважительной причиной пропустить прием пищи в столовой, расположенной зачастую достаточно далеко от здания отряда. Таких осужденных могут переносить из жалости другие арестанты. Если же инвалид пропустит прием пищи, на него сотрудник колонии составит акт и его поместят в ШИЗО, несмотря на то, что эту категорию нельзя подвергать наказанию подобным образом.

Серьезно больных (открытая форма туберкулеза) отправляют в больницы при других колониях (например ОБ при ИК-2 г. Екатеринбург). Больница обустроена по принципу СИЗО. Камеры превращены в палаты. На дверях решетки. Выводят из камер только на прогулку. В палатах содержатся вместе и больные с ВИЧ, и с открытой формой туберкулеза. Какого-либо полноценного лечения заключенные там не получают. Формально они отбывают там какой-то положенный срок, за который должны излечиться, после чего их этапируют обратно в колонии.

Осужденный может заказать лекарства с воли, через передачу или посылку. На т.н. «посылочной» сотрудник отдела безопасности ИК передаст их на хранение в поликлинику ИУ. Далее, по назначению врача, осужденный может их часть получить на руки.

Отдельно от всех в иерархии БСных камер и лагерей стоят осужденные мусульманского вероисповедания. Еще в СИЗО они объединяются в общины («джамааты») и держатся особняком, делая намаз и выполняя другие ритуалы, согласно религиозным канонам ислама. Основу общины составляют выходцы из северокавказских республик — чеченцы, дагестанцы, кабардинцы и т.д. Однако, в общину мусульман охотно зачисляют заключенных, не принимая в расчет их национальность и статью уголовного дела. Более того, в общину могут принять даже «отделенного». После принятия в «джамаат» другие «братья» начинают оказывать ему покровительство и дают защиту. Зачастую осужденные, которые опасаются репрессий от сокамерников за совершенные ими на свободе преступления (изнасилование несовершеннолетних, развратные действия с ними и т.п.) сразу же присягают исламской общине и принимают ислам. Для этого нужно в присутствии «братьев» произнести «шахаду»- свидетельство о вере в Аллаха и посланническую миссию пророка Мухаммеда (Āшхаду’ ан лā илāха илла Ллāху ва а́шхаду а́нна Мух̣а́ммадан Расȳлу-Ллāхи). Дословно- «я заявляю, что нет бога, кроме Аллаха и Мухаммед его пророк». В «джамаатах» действует коллективный принцип защиты – все за одного.

Кроме принятия норм ислама, вновь обращенный (т.н. «неофит») зачастую подвергается психологической обработке. Бывает, что ему прививаются радикальные религиозные взгляды, нормы Корана трактуются в соответствии с концепцией международных террористических организаций, запрещенных в России и многих странах мира («Имарат Кавказ», «Аль-Каида», «ИГИЛ»). По сути, происходит вовлечение заключенных в экстремистскую деятельность, которая имеет продолжение после освобождения и зачастую переходит в терроризм. В среде БС это стало возможным по причине превалирования заключенных, не имеющих в прошлом прямого отношения к правоохранительным органам и не понимающих пагубного влияния вербовщиков террористических организаций, организующих свою деструктивную работу с позиции тюрем.

Сотрудники СИЗО зачастую боятся членов исламской общины и не заходят в их камеры, ограничиваясь во время утренних и вечерних проверок открыванием двери. С учетом того, что значительная часть «джамаатов» – это члены незаконных вооруженных формирований их пособники, привлеченные к ответственности по особо тяжким статьям УК РФ (ст. ст. 205, 208, 209), двери оборудованы ограничителями в виде толстых цепей, не позволяющих полностью их открыть.

В некоторых СИЗО авторитет старшего среди мусульман («эмира») настолько велик, что «смотрящим» за централом является он, а не представитель воровского сообщества (например, СИЗО № 1 г. Нальчик КРБ). Смотрящим за этим изолятором в 2014 году был активный участник вооружённого нападения ваххабитов 13 — 14 октября 2005 года на силовые структуры в городе Нальчике.

При этапировании члена «джамаата» в колонию, связь с остальными «братьями» продолжает поддерживаться посредством телефонной связи. По прибытии в ИК происходит его вливание в новую общину. Неформальные лидеры общины – нередко это старший дневальный отряда (завхоз), по согласованию с сотрудниками ФСИН, организует перевод вновь прибывших мусульман в свой отряд, тем самым усиливая свое влияние и роль «джаммата» в колонии (например, в ИК-13 УФСИН РФ по Свердловской области это отряд № 13).

В колониях организованы мечети (молельные комнаты), в которых под формальным контролем администрации ИК собираются мусульмане. Старший мечети назначается руководством колонии из числа осужденных (обычно из чеченцев, татар, дагестанцев). В обычные дни намаз проводится прямо в спальных помещениях отрядов в независимости от того, какое режимное мероприятие должно проходить по распорядку дня. Сотрудники ИК обычно закрывают на эти нарушения глаза, чтобы не провоцировать массовые беспорядки. Особого отношения к другим религиям в ИК обычно не бывает.

Зона для своих: как устроена жизнь в колониях для бывших сотрудников

Полицейские, следователи, прокуроры и другие силовики, нарушившие закон, отбывают срок в специальных колониях для бывших сотрудников. Это — довольно закрытые и специфичные сообщества со своими правилами и законами. Специально для К29 Алексей Полихович поговорил с бывшими заключенными и рассказывает, как устроена жизнь в колониях для сотрудников правоохранительных органов.

Поделиться в соцсетях:

Свои против бывших

Ильвир Сагитов и Альберт Самигуллин начинали работать в одном отделе милиции Нефтекамска. В 1993 году Альберт Самигуллин устроился участковым, а Ильвир Сагитов проходил стажировку в патрульно-постовой службе. Самигуллин помогал Сагитову составлять протоколы.

В 2003 году Самигуллин уволился из милиции и ушел работать нефтяником вахтовым методом. Сагитов остался — и дослужился до начальника уголовного розыска Нефтекамска. В 2014 они снова встретились. Сагитов и пять его сотрудников надели на голову Альберта Самигуллина полиэтиленовый пакет, связали ему руки, сели сверху и не давали дышать, заставляя признаться в преступлении — по их версии, Самигуллин ударил ножом охранника продуктового магазина.

Сагитов грозил уже немолодому Самигуллину, что доведет его до инфаркта, отвезет в лес и инсценирует несчастный случай. Тот, испугавшись, подписал явку с повинной — он думал, что начальство Сагитова и суд во всем разберутся.

На суде Самигуллину дали 4 года тюрьмы. По его словам, в день, когда было совершено преступление, он был на вахте за 150 километров от Нефтекамска. Это подтверждали работодатель и биллинг его телефона. «Система у нас такая, что государство всегда право. Писал во все инстанции, президенту семь раз писал — без толку», — говорит Самигуллин. Сидеть его отправили в исправительную колонию общего режима № 13 в Нижнем Тагиле, где отбывают срок бывшие сотрудники правоохранительных органов.

К «бывшим» относят сотрудников МВД, Следственного комитета, полиции, прокуратуры, судей и работников судов, а также тех, кто работал в МЧС. Кроме того, бывшими сотрудниками органов считаются и люди, отслужившие срочную службу во внутренних войсках. Эту категорию заключенных называют «бс» или «бсниками».

Бывших сотрудников правоохранительных органов содержат в отдельных исправительных учреждениях — для обеспечения их безопасности. По внутренним правилам ФСИН, «бсники» должны не только отбывать наказание в специальных колониях, но и во время следствия содержаться отдельно от основной массы арестантов, а также отделяться от них при перевозках в автозаках.

В России 15 колоний для бывших сотрудников (по данным Фонда помощи и поддержки бывших сотрудников). Из них 3 — общего режима, 11 — строгого режима и 1 — особого режима. Еще — шесть колоний-поселений, три из которых прикреплены к другим колониям, а три — отдельные.

По данным статистики судебного департамента, за первое полугодие 2019 года к реальным срокам приговорили 1015 бывших судей, прокуроров и работников правоохранительных органов. Но реальное число отправленных в колонии для бывших выше — туда попадают и «срочники» внутренних войск, и сотрудники налоговой службы, и сотрудники МЧС — они в этой статистике не учтены.

В 2018 году «Российская газета» писала, что колонии для бывших силовиков переполнены. «Это какая-то тенденция — идет борьба с коррупцией, идет очищение, и колонии для бывших сотрудников открываем все новые и новые», — говорил бывшй замдиректора ФСИН Валерий Максименко. На запрос «Команды 29» о том, сколько заключенных содержится в колониях для «бывших» сейчас, ФСИН не ответил.

Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы получать интересные тексты каждую субботу

«Ты это докажешь, но лет через семь»

Вячеслав (имя изменено по просьбе героя) семь лет отработал в прокуратуре — расследовал уголовные дела, занимался надзором за следствием и поддерживал обвинение в суде.

В 2011 году, когда начали менять начальство и создавать Следственный комитет, он уволился и решил работать на себя. Вячеслав переехал в Москву, получил адвокатский статус — а затем стал фигурантом уголовного дела о мошенничестве. «Разговаривал со следователями: «Вы же понимаете, что это провокация?» Следователь отвечал: «Да, я понимаю, что это провокация, и ты это докажешь, но лет через семь в ЕСПЧ, а сейчас мы тебя посадим, и ты будешь сидеть».

В СИЗО «Бутырка» Вячеслав попал в камеру для «бывших». На 18 человек было 12 шконок, администрация СИЗО выдавала раскладушки, а во время прокурорских проверок забирала их обратно. Но поскольку каждый день кто-то уезжал на суд или на следственные действия, в камере всегда оставалось 12 человек — как и требовали правила. «Нас это не беспокоило. У нас был молчаливый договор с руководством — мы не жалуемся, нас не беспокоят», — говорит Вячеслав.

У многих в камере были хорошие отношения с сотрудниками СИЗО, поэтому не было проблем с мобильными телефонами — несколько раз адвокат приносил телефон в изолятор на встречу с Вячеславом, тот забирал его к себе в камеру.

«Любое решение может повлечь два состава: превышение полномочий или халатность. Шанс присесть есть — только выбирай статью», — рассуждает Вячеслав.

Сергей — бывший начальник следственного отдела — попал в тюрьму сначала по обвинениям в мошенничестве, затем обвинения поменяли на статью о взятке. Он считает, что его уголовное преследование связано с тем, что преступники, с которыми он боролся, сами оказались бывшими сотрудниками правоохранительных органов, сохранившими связи в силовых структурах.

«Психологически было сложно, — рассказывает Сергей. — Я в принципе не понимал, как это , почему это. Все переворачивали наоборот: знаю оперативно-розыскную деятельность, по ночам работал — это говорит о том, что я могу противодействовать следствию. Это удивляло, бесило. Судьи писали формулировки, которых даже в законе не было. Потом понимание пришло, как устроено все — что если меру пресечения избрали, то все уже, вопрос только — как осудят».

В камере Сергей встретил человека, которого когда-то арестовывал его подчиненный. Узнали об этом случайно за игрой в нарды. Никакого негатива не было — по словам Сергея, работая в следствии, он ничего несправедливого в отношении людей не делал и был уверен, что людям, которых он разрабатывал, не за что ему мстить.

«Первый год в колонии человек учится орать, а не бить»

Максим (имя изменено по просьбе героя) служил на Северном Кавказе в подразделении ФСБ по борьбе с терроризмом. По его словам, работа была интересная, но когда он стал возражать против незаконных методов ведения следствия, ему сначала предложили уволиться, а затем возбудили уголовное дело. Максиму дали три года реального срока. В 2014 году его отправили в нижнетагильскую колонию.

«Там обычные люди, ничего особенного, — рассказывает Максим. — В основном бедолаги-„ввшники“ бывшие, менты-ппсники — серьезных „бс“ единицы. Оперов много недалеких, которые ехали — бомжа отпинали, потому что могли».

Вячеслав, отбывавший срок там же в 2014–2015 годах, добавляет, что из 2 тысяч заключенных большая часть была «орками» — ограниченными людьми, выезжавшими за пределы своего мира дважды: в армию и на этап в зону. «Сидят такие ребята — ограниченные очень маленьким миром. Если к ним подойти, звук такой, как под линией электропередач, от них так резонирует — и хотелось отойти».

Максим заплатил 100 тысяч рублей за возможность устроиться на хорошую должность. Но сотрудники администрации колонии захотели еще денег. Максим отказался, после чего его избили другие заключенные, работавшие на ФСИН.

Основная масса заключенных отбывала срок по статьям, связанным с наркотиками, были мошенничества, взятки и преступления на сексуальной почве. Осужденных по последним называли «зилками» — от названия машины ЗИЛ-131 и статьи 131 УК РФ об изнасиловании. Они обычно попадали в касту «отделенных».

Попасть в «отделенные» на зоне для бывших можно как из-за статьи обвинения, так и из-за поступков, совершенных уже в заключении. Сокамерник Максима по СИЗО в Нальчике переписывался с женщиной из соседней камеры и коснулся темы орального секса. Женщина сообщила об этом другим заключенным — и мужчину перевели в «отделенные».

В случае с обвинениями в изнасиловании или педофилии смотрят материалы уголовного дела. Если человек признался — будет «отделенным», если нет — в «отделенные» он не попадет.

В отношении «отделенных» действуют те же правила, что и в отношении «опущенных» в обычных зонах — от них нельзя ничего брать, им нельзя жать руку, у них стулья специального цвета, на которые нельзя садиться.

За соблюдением правил в колонии для «бс» следят завхозы. Их выбирают оперативники ФСИН.

Бывший следователь прокуратуры Алексей Федяров, отбывавший наказание в нижнетагильской колонии с 2014 по июнь 2016 года, рассказывает, что завхозами часто становятся бывшие оперативники из силовых структур — они знают агентурную работу и методы вербовки. Кроме того, им привычнее общаться с контингентом — воровские понятия для них более органичны, чем для людей из кабинетов.

Из органов Федяров ушел еще до тюрьмы — убедившись, что руководству важна исключительно статистика. Он стал заместителем директора крупной компании, а в 2013 году против него возбудили уголовное дело о мошенничестве в особо крупном размере. Как рассказывает Федяров, он был вынужден признать вину, так как понимал, что шансы закрыть дело минимальны.

В тюрьму Алексей попал обеспеченным человеком — это ему и помогло, когда он стал завхозом.

Кроме контроля ситуации в бараке, завхозы обязаны ремонтировать подотчетное им помещение. Часто деньги на это собирают с заключенных — поэтому в Нижнем Тагиле всегда ждали этапы из Москвы. Считалось, что оттуда приезжают богатые люди, которых можно обобрать. Федяров отказался заниматься поборами и делал ремонт за свой счет.

«Большая часть времени уходила на разруливание и поиск „крыс“, кто воровал у своих. Людям пойти не к кому, и они идут к тебе», — рассказывает Федяров.

По его словам, жизнь зоны была полна интриг. Заключенный мог пойти к оперативнику ФСИН и настучать на того, кто ему не нравится — это называлось «запустить в космос». За проступок могли посадить в ШИЗО, перевести на строгие условия содержания, лишить должности дневального или завхоза.

Драки при этом были редкостью, потому что за любой удар сразу отправляли в ШИЗО, что ставило крест на УДО. Поэтому люди научились выяснять отношения без рук.

«В начале я напрягался, у меня так адреналин выбрасывался, — рассказывает Федяров, — думал, сейчас мочилово начнется, а потом привык. Два чувака с одной и четыре с другой орут друг на друга. Из-за мелочей: ты че не так сел, не так посмотрел, — обычные зоновские приблуды. Люди просто стоят и орут друг на друга. Первый год в колонии человек учится орать, а не бить».

Сергей, отбывавший срок в колонии строгого режима № 3 в Рязанской области, рассказывает, что завхозы часто объединялись в группы и навязывали вновь прибывшим свою защиту в обмен на деньги. «У тебя два решения проблемы: либо заплатить, либо стать уборщиком», — говорит он.

В отличие от Нижнего Тагила, в Рязанской колонии была возможность купить мобильный телефон, но, по словам Сергея, это превращалось в бесконечный цикл по вытягиванию денег с заключенных. «Человек сам себя вталкивает в оборот. Одни сотрудники постоянно пытаются у тебя этот телефон отобрать, другие пытаются тебе его вернуть или купить новый. По семь раз за месяц телефоны покупали».

«Тюрьма — это когда человека умножают на ноль»

По словам Алексея Федярова, после освобождения «бывшие» устраиваются работать кто куда: в охрану, юристами, строителями, в такси. Согласно федеральному закону «О службе в органах внутренних дел», сотрудники с судимостью не могут работать по профессии.

Федяров после освобождения стал координатором правозащитного проекта «Русь сидящая», который помогает заключенным. Он написал книгу про свой опыт заключения.

Сергей вышел из тюрьмы в начале 2019 года, отсидев пять лет. Тюремный опыт не изменил его отношения к бывшей работе. «Работа не самая приятная, не самая нужная, но как ни крути, она должна быть, иначе без нее всем станет плохо. Но к реформам правоохранительных органов я настроен скептически с точки зрения того, как они влияют на профессиональную деятельность».

Максим говорит, что тюрьма его совсем не поменяла — словно ничего и не было вовсе. По его мнению, на людей с гибкой психикой, каковым он считает и себя, подобные испытания не накладывают отпечатков. Он — так же, как и Федяров — работает в «Руси сидящей». Бывшие коллеги теперь считают его врагом.

«Я за справедливость и соблюдение законности, — объясняет Максим. — Почему-то сейчас слова „либерал“ и „правозащитник“ — ругательные. Но что я делаю такого? Я показываю государству, что закон нарушается представителями госорганов. Сейчас, конечно, хуже стало. Другие люди, другие методы, другие формы. Доказывать ничего не надо. Человек берет особый порядок, потому что ты ему по башке дал или электрошокером — и едет в колонию. Раньше же все приходилось доказывать, исследовать — экспертизы, запросы, допросы».

Вячеслав говорит, что тюрьма — это когда человека умножают на ноль. Вопрос в том, как человек справится с этим. «Но все равно ты остаешься человеком, про которого всегда можно сказать: да он ранее судим. В лицо тебе не скажут, но ты кожей ощущаешь».

Иногда он думает эмигрировать в страну, где хорошие тюрьмы — потому что там и все остальное должно быть хорошее. По его мнению, когда он начинал работать в правоохранительных органах, люди там были гораздо менее кровожадными. «Сегодня сталкиваешься с людьми со стальным взглядом, это такой режим лайт двадцатых-тридцатых годов. Следователь тебя в жернова закинет — и ему плевать. А тогда были люди, которым не плевать».

Альберт Самигуллин отсидел два года и семь месяцев из четырех лет и вышел условно-досрочно. Он обращался в Комитет против пыток, к президенту и в надзорные органы, требуя расследования пыток и пересмотра дела. Его обращения результатов не дали. Но его бывший коллега Ильвир Сагитов все-таки сел: в 2019 году его приговорили к трем годам и трем месяцам за пытки другого задержанного. Вероятно, после апелляции отбывать срок его отправят в Нижний Тагил.

Текст: Алексей Полихович, Иллюстрация: Таня Сафонова

8 месяцев в камерах московских следственных изоляторов для бывших сотрудников (б/с) провел автор этого документального очерка. Нравы тех, кто сидит, и тех, кто их охраняет, мы плохо знаем. Но можем быть уверены: арестом коррупция не заканчивается, она лишь приобретает другие унизительные формы

Олег МОСКВИН

Прелести российского уголовного правоприменения мне случилось познать изнутри. И не в каком-то там фигуральном смысле, а в самом буквальном—8 месяцев я просидел за решеткой в московских следственных изоляторах. Сейчас я на воле, но уголовное дело пока не закончено, и публично обвинять кого-либо я пока не имею права. Вкратце моя история такова: в 2007 году милиционеры одного из московских ОВД с целью вымогательства взятки попытались сшить против меня дело о распространении экстази. Сошлось вместе: и наркотики, и коррупция. Так я попал в «зазаборье».

КОРРУПЦИОНЕРЫ И ОРГАНЫ

В окружавшей меня среде арестованных таможенников, следователей, пожарных инспекторов, милиционеров, спецназовцев, налоговиков и разномастных штатских чиновников из уст в уста с надрывными стонами передается легенда о том, что якобы Сам начинает каждое утро вопросом: «Сколько коррупционеров посажено?»

В камерах нынче стоят телевизоры, и поэтому все коррупционеры (впрочем, не только посаженные, но и еще пока занятые на посадке других) 8 февраля слушали исторический доклад о перспективах развития до 2020 года не просто, а с ужасом. Это они-то удивлялись, что даже к пожарным и гинекологам без взятки нельзя.

Один мой сокамерник, как раз инспектор одного из пожарных управлений Москвы, за 500 долларов взятки осужденный к 2 годам лишения свободы в колонии общего режима, захлебнулся в обиде от уравнивания его, целого подполковника, срам сказать, с кем.

Стон коррупционеров после доклада приобрел торжественно-горделивые ноты: «Нам теперь никогда не доказать своей невиновности, мы политические!» Подполковник-пожарный, как почти все осужденные, считает себя невиновным, пишет жалобы, ссылается на процессуальные нарушения, от любого жизненного разговора кладет мостки к наболевшему.

На процессе судья попросила его прокомментировать видеозапись вручения денег.

Взяткодатель: «А деньги?»

Взяткополучатель, протягивая раскрытый ежедневник: «Кладите сюда».

«Там не видно, что он кладет именно деньги,—сказал подполковник (вероятно, с такой же непередаваемой горечью, с какой он вот уже 5 месяцев ежедневно изливает душу сокамерникам).—И вообще, я тогда не понял вопроса, вместо «А деньги?» мне послышалось: «А дети?» Что я в таком случае велел положить в ежедневник? В соответствии со статьей 51 Конституции отказываюсь отвечать на данный вопрос!» Такая стратегия защиты.

Несмотря на то что посадка взяточников идет как по накатанной, официальная статистика тут мало что прояснит. Посаженных сотрудников всяких МВД, ФСБ, ФСКН и т д. не существует—к моменту вынесения приговора все они уже «временно не работающие».

И ошибается тот, кто думает, что рука руку моет. Просто отряд не заметил потери бойца. Такие уж принципы: коррупционеры, они как бы есть, но отдельно от органов—гнилостные образования на социально полезных и в целом здоровых институциях.

ОСОБАЯ КАТЕГОРИЯ

Совсем другие представления в уголовной среде. Там считается, что бывших ментов не бывает. Поэтому бывших сотрудников (б/с) всякого рода органов власти в целях безопасности содержат отдельно от общего контингента. Когда-то я тоже служил в милиции. Несмотря на то что дело было в Эстонии, и с тех пор минуло 20 лет, за давностью мне ничего не забылось. Посидев в общей камере и устав от непрерывных героиновых оргий, я признался, что бывший, и перешел на б/с.

В московских СИЗО № 3 и 5, где мне довелось посидеть (термин, кстати, неверный—в тюрьмах большей частью лежат), постоянно высвобождаются все новые камеры для посадки б/с. В пятом изоляторе, например, их уже восемь. Каждая в среднем рассчитана на 10 человек. Помимо все время нарастающей потребности в шконко-местах большое количество камер необходимо для обеспечения изоляции бывших коллег друг от друга—садятся нередко целыми отделами, во главе с руководством.

Как сидят бывшие? Да так же, как остальные. Разве что камеры не так переполнены. Максимум на 5 человек больше, чем количество спальных мест. И с харчами вольготнее, холодильник всегда забит. Но это не из-за привилегий—среди б/с нет асоциалов, которым никто не несет передачи. Впрочем, что такое еда! Я, допустим, к салу, сыру и копченой колбасе теперь отношусь не как обычные граждане. Эти продукты после 8-месячного ежедневного употребления вызывают во мне отвращение.

Самое для меня важное отличие б/с-ной камеры от «черной» состоит в разнице коэффициентов умственного развития. Конечно, есть и в общей массе жемчужины, а среди б/с хватает омоновцев, но все же, где еще в тюрьме можно услышать такой диалог.

Обвиняемый в рейдерстве прокурорский, под следствием больше 2 лет, розовощекий здоровяк (доверительно, но так, чтоб слышали все): «По Москве ходят слухи, что время Лужкова проходит».

Генерал, обвиняемый в расхищении средств (старый, любит играть простака, с судебных заседаний умудряется приезжать крепко под мухой): «Ну что вы, у Юры хорошая команда, нет ни одной гниды».

Прокурорский (загадочно): «Иногда команда может проиграть целиком».

Генерал: «Что вы говорите! И такое тоже случается?»

Интересный феномен: неписаные тюремные законы и понятия б/с соблюдают ревностнее воров, такое впечатление, что милиционеры с удовольствием играют в тюрьму. Особая фишка—прием в камеру новенького. Перед ним разыгрывают, будто бы это «черная» камера, рисуют себе ручкой «татуировки», выспрашивают статью, кем был до посадки, рычат угрозы за ментовское прошлое.

Заезжает в камеру как-то бывший полковник из Следственного комитета, работавший после в администрации президента. «Как звать?» Отвечает: «Евгений… Васильевич».—»Где работал?» Там-то и там-то. «А ты знаешь, Евгений… Васильевич, что в тюрьме с такими, как ты, делают?»—»Я п-п-пошутил…»

Хорошо хоть так. Один молодой опер начал вопить: «Конвой! Конво-о-ой!!!»

С алкоголем, наркотиками и мобильными телефонами тоже как у других. Зависит от умения найти «ноги», договориться. «Ногами» зовут сотрудников, проносящих запрещенные предметы. Пронос сумки с продуктовыми «запретами», включая алкоголь, стоит обычно 5 тысяч рублей. Пронос хорошего телефона—столько же, плохонький можно купить и в изоляторе за 3 тысячи. «Ногами», как правило, выступают не надзиратели (их шмонают не реже заключенных), а средний начальствующий состав. Чаще всего тюремные опера, им сподручнее, поскольку именно на них возложены контрольные функции.

БИЗНЕС КАК БИЗНЕС

Пронос телефонов—это процветающий бизнес. В каждом СИЗО количество камер исчисляется сотнями. Почти в любой как минимум один телефон. Шмоны производятся непрерывно, как на плановой основе, так и по оперским наводкам. Шмонают с применением продвинутых металлодетекторов, не реагирующих на черный металл. Спрятать телефон практически невозможно, результативность обыска зависит только от силы желания обыскивающих. Нет в камере мест, не известных им—потолки, полы, стены, вентиляционные шахты, канализация, тазик с замоченным бельем, сыпучие продукты—за свою карьеру все это они перевидали не раз.

На обыск заходят сотрудника три, выводят в специальный отстойник всех заключенных, кроме смотрящего (да-да, эта «должность» даже прописана в вывешенных на стене приемного пункта правилах поведения, я видел оторопь прочитавших от скуки эти правила блатных сидельцев, прибывших в московское СИЗО № 3 на кассацию из тех регионов, где наказывают даже за сидение на корточках—поддержание воровской традиции). Затем переворачивают камеру вверх дном. Изъятие происходит почти всегда без оформления. Найденные телефоны, попросту говоря, воруют, причем в тайне друг от друга. Кто нашел, тот и сунул в карман. Если протокол и составляется, то в него вписывают разную мелочовку: изъятый бытовой мусор, куски проводов, какие-нибудь заточенные пластины из мягкого металла (ложка) и т п. Смотрящий может тут же договориться о выкупе телефонов назад (блок-два хороших сигарет, пин-коды карточек экспресс-оплаты мобильной связи, наличные деньги—тоже, разумеется, запрещенные). Успешность возврата зависит от того, насколько члены шмонной команды доверяют друг другу. Часто не доверяют и предпочитают не рисковать. Изъятые телефоны уходят в неизвестном направлении, если их и продают внутри изолятора, то другим заключенным.

Опер-благодетель, занесший в камеру телефон, через 2—3 недели наводит туда шмон, а еще через неделю, «войдя в положение», снова заносит. Неиссякаемый источник прибыли. Впрочем, некоторые опера идут по другому пути. За пару-тройку тысяч рублей ежемесячной взятки берут камеру на «абонемент» и забирают телефоны перед шмонами к себе на хранение.

Впрочем, деловой почерк у всех разный. К примеру, опер четвертого этажа СИЗО № 5, насколько известно, на мелочи себя не разменивает. К наличию телефонов в камерах относится спокойно, смотрящие при необходимости звонят ему. Маленьких денег он не берет. Другое дело большие. Один мой сокамерник (бывший майор спецназа) пришел в камеру подавленным—опер запросил за несколько часов приватного свидания с женой 3 тысячи долларов. Такую же сумму он требовал за неперевод в условия глухой изоляции—в спецкамеру на Матроску.

В отделении, которое он курирует, как и в любой другой тюрьме, имеются «коммерческие» камеры, где сидят люди с деньгами. Первые дни я находился в изоляторе на Пресне, там с меня, например, опер третьего отделения взял тысячу долларов за «добровольно-принудительный» переход в такую камеру. Были вызовы в кабинет, подконтрольные переговоры по телефону с родственниками, назначение встреч с посредниками, многократные обещания кар за жалобу в УСБ (управление собственной безопасности). Инструментарий у тюремных оперов незатейливый, но проверенный временем: скинхеду, допустим, угрожают переводом к грузинам, грузину—к скинхедам. Люди боятся. И платят. Словом, работает инструментик.

Особенность коммерческой камеры состоит в том, что она не перенаселена, но, с другой стороны, там все стоит дороже: и занос телефонов, и продукты по «зеленой линии». А самое неприятное—в любой момент «коммерсанта» могут перевести в общеуголовную, перенаселенную камеру, из которой тот будет прорываться обратно, не считаясь с вздуваемыми до небес тарифами. Одного полковника-хозяйственника (не мент, но подведомственность МВД) несколько месяцев катали по воровским камерам, обратно в б/с-ную он вернулся другим человеком, седым и молчаливым.

ТЫ ЧЬИХ БУДЕШЬ?

Б/с в тюрьме—особая категория. Эти камеры общая масса заключенных не считает «людскими», но и к разного рода «обиженкам» не причисляет, нет оснований. Говорят, что б/с по уркаганской иерархической лестнице не может подняться выше «стремящегося», это что-то вроде кандидата в «воры».

Тонкий момент—участие б/с в формировании тюремного общака. Некоторые опера, пусть и бывшие, отношение к преступникам и в условиях заключения не поменяли: «Я воров всю свою жизнь сажал и не собираюсь иметь с ними ничего общего!» На «пятерке» (пятый изолятор) как-то обострился этот вопрос. Смотрящий за б/с-ными камерами резонно ответил авторитетам: «Вы вдумайтесь! Как могут МЕНТЫ поддерживать черный, воровской ход?» Сошлись на том, что б/с ограничатся подачей на «общее» чая, курева и продуктов—для грева «сирот».

Технически всё выглядит так: сшитые из простыней кишки набиваются продуктами и перетягиваются от камеры к камере дорогами, протянутыми за окнами или проходящими через пробитые в стенах дыры. К каждой кишке прилагается «сопровод»—путевой лист, в котором уполномоченные лица, то есть дорожники, отмечают время прохождения. Такая мера полезна для поиска заблудившихся грузов, поскольку в ночное время дороги оживают во всех направлениях и «кишки», бывает, сбиваются с маршрутов.

Камеры в изоляторах располагаются по обе стороны длинных-предлинных коридоров. Дороги, как легко догадаться, обеспечивают грузодвижение только по одной или другой стороне здания. Для того чтобы осуществить «перевал» через коридор, требуется помощь надзирателей. Не в виде деятельного участия, а в виде проявления невнимательности. То есть, конечно, ползущие вдоль внешних стен «кишки» тоже требуют к себе невнимательности персонала, но в темноте их «не заметить» гораздо легче, чем в освещенном коридоре. Многие замки кормушек (дверных окошек для раздачи пищи) выведены из строя таким образом, что их при определенной сноровке не представляет труда открыть изнутри. Через коридор выстреливается нитка в противоположную кормушку—и вуаля!—в нескольких шагах от поста зафункционировал «перевал».

Получают ли надзиратели деньги за свою невнимательность? Конечно же нет! Они не смеют помешать таинству АУЕ. Эту аббревиатуру зэки применяют иногда вместо спасибо, иногда в виде боевого клича. Очень модно вводить эти три буквы в мобильник в качестве приветствия. Воровские сокращения сплошь и рядом наивны и потому неожиданны и нерасшифровываемы. Скучная татуировка ТОМСК, например, указывает вовсе не на город прописки сидельца, а фиксирует романтический порыв в момент, предшествующий накалыванию: Ты Одна Моего Сердца Коснулась. Кто не справился с расшифровкой АУЕ, подсказываю: Арестантско-Уркаганское Единство. Существуя в противовес официальным правилам и уставам, оно нередко их побеждает.

Как-то ночью, месяц назад, я проснулся от сумасшедшего шума. Железные двери всех камер сотрясались от ударов ног заключенных. Грохот продолжался минут двадцать. Казалось, еще немного, и тюрьма развалится. Потом по коридору разнеслось: «Тихо! Лысый звонит!» Лысый, смотрящий от воров за всем централом, вызвал смотрящих камер на телефонную конференц-связь и дал отбой кипежу.

Как мне утром рассказал в автозаке очевидец ночного происшествия, какой-то новенький коридорный дежурный, спавший себе в будке, вдруг отчего-то продрал глаза и увидел ползущую из камеры № 418 в камеру № 402 толстенную, как анаконда, кишку. В крайнем возбуждении он выскочил, схватил подлюку и убежал. Через некоторое время личный состав ночной смены стоял навытяжку перед кормушкой камеры № 402 и уговаривал сидящего там Лысого сменить гнев на милость. Кто-то из вертухаев-ветеранов, намекая на былые заслуги, позволяющие дружеское обращение прямо по имени, увещевал: «Боря! Ну ты же меня знаешь! Я давно тут служу!» Лысый утвердительно промолчал. Ветеран нахмурился, всем своим видом выказывая озабоченность своевольной акцией распоясавшегося коллеги, и, интимно склонясь к кормушке, напомнил: «Я такого себе никогда не позволял».

Лысый—тоном, за которым забрезжило бескровное разрешение ситуации,—приказал: «Давай сюда того, кто это сделал!» Привели упирающегося надзирателя. Лысый: «Поставьте его напротив 418-й камеры! Восемнадцатая, этот?» Оказалось, что похож, но не он. «Давай другого!» Другой был опознан, стоял красный и молчал. «Ты что наделал, глупыш?»—сказал Боря немного другими словами и принялся укорять провинившегося, указывая на нелегитимность изъятия идущего к смотрящему груза. Аргумент, если отбросить эмоциональные оценки, приводился единственный: «А если бы там были общаковые деньги и они бы пропали?» Ответ подсказал ветеран: «Да как бы ты вышел утром отсюда? Тебя б встретили за воротами пацаны!»

Начальник изолятора № 5 Тихомиров носит звание подполковника, Лысый, вероятно, заслуживает не меньшего звания. Справедливости ради надо заметить, что следующие три дня камеры № 418 и 402 непрерывно шмонали, а Лысого этапировали в другой изолятор.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Меня мои 8 месяцев в «зазаборье» привели к некоторым выводам. Коррупцию не одолеть, пока одних коррупционеров сажают другие, а стерегут третьи. Во времена, когда я работал, на весь СССР приходилась только одна зона для б/с, в Нижнем Тагиле. А теперь в одной только РФ их не менее пяти— добавились Рязань, Нижний Новгород, Печора, Мордовия. Плюс колонии-поселения. Страна покрывается сетью лагерей, а коррупция не исчезает. Да и как ей исчезнуть, если один из моих молодых сокамерников в позапрошлом году не поступил в Академию ФСБ и пошел учиться в Университет МВД. Сказал, что в Академии ФСБ с него требовали 5 тысяч долларов за поступление. Может, и врет. Только зачем ему?

Другой вывод—главный и парадоксальный. Правосудие у нас независимое, вдумчивое и справедливое. Обосновываю. С меня на протяжении всего производства по уголовному делу требовали взятки: опера, начальник уголовного розыска, следователь. Нанятый поначалу адвокат постоянно намекал на свои великие связи. Наконец, дело попало в Останкинский суд. Адвокат скис—по его сведениям, к моему судье подходов ни у кого нет, он неуправляемый и безбашенный. Я с удовольствием распрощался с этим адвокатом и нанял другого, верившего в меня и готового вместе со мной сражаться до конца, причем исключительно на правовом поле, без всяких взяток и связей. Результат вот он: меня, не прописанного в России подозрительного иностранца, выпустили из тюрьмы, не побоявшись, что я убегу. Я и не убегаю.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *